Можно ли ответить на обесценивание интерпретацией?
Я периодически возвращаюсь к одному воспоминанию.
Когда-то я читала заметку в блоге одной, на тот момент ещё не знакомой мне психоаналитика. Она описывала свою поездку в «Сапсане», скоростном поезде между Петербургом и Москвой, где разговорилась с очень статусно выглядевшим мужчиной.
Мужчина поинтересовался её профессией, а в ответ на слова о психоанализе скривился и сказал, что не верит во всю эту психологию, считает её шарлатанством, и добавил ещё кое-что неприятное для профессионала, чего я уже не запомнила.
Автор заметки описывала, как изящно вернула мужчине сказанное в виде интерпретации.
Она связала его недоверие к психологии с ранним недоверием к ненадёжно ведущей себя матери, из-за которого ему теперь трудно признать в себе не только физиологию и некоторые механические функции сознания, но и психику во всей глубине и полноте её проявлений. И, как следствие, трудно допустить существование знания об этой внутренней жизни, которое он обесценивает до шарлатанства.
По её описанию, тон и выражение лица мужчины изменились: пренебрежительная снисходительность на мгновение уступила место чему-то детскому и беззащитному, а затем — закрытой задумчивости.
Интерпретация без запроса
Когда я читала эту историю, интерпретация показалась мне настолько точной, филигранной и уместной, что вызвала искреннее восхищение профессионализмом.
Разумеется, я не знаю, насколько она действительно соответствовала истории этого мужчины. Мы видим сцену глазами автора, а изменение выражения лица само по себе ещё не подтверждает интерпретацию.
Но впечатление от описанного осталось со мной надолго.
С одной стороны, я чувствовала восхищение. А с другой — у меня возник вопрос об «интерпретации без запроса».
Что происходит, когда мы показываем человеку что-то о нём самом, чего он не просил показывать?
Случалось ли вам слышать о себе что-то, возможно, даже верное, но чувствовать при этом, что к вам вошли без стука?
Я себе таких вмешательств фактически никогда не позволяю за пределами групповой или индивидуальной работы.
Для меня такое взаимодействие ощущается как чрезвычайно интимное, требующее особых условий и ощущения безопасности у другого человека.
Ведь одно дело — обсуждать поступок или сказанную фразу. И совсем другое — направить внимание человека на боль, которую он, возможно, привык не замечать.
Когда психологическое знание становится оружием
В обычной жизни мы тоже часто используем такое «осчастливливание знанием»:
«Ты всё контролируешь, потому что боишься, что тебя бросят».
«Ты сейчас злишься на меня, а на самом деле — на свою мать».
«Ты просто завидуешь».
Иногда за такими словами стоит желание помочь. Иногда — раздражение. А иногда — стремление выиграть преимущество в споре за счёт причинения боли оппоненту.
Получается своего рода болевой приём.
И даже если мы что-то увидели верно, остаётся вопрос:
Для чего я сейчас это говорю и что другой человек сможет сделать с этим знанием?
Точность интерпретации сама по себе ещё не делает её полезной. И, возможно, не делает её этичной.
Но что делать, когда обесценивают тебя?
Обесценивание моей профессии меня тоже очень ранит.
За ней стоят десятилетия учёбы, работы, сомнений, супервизий, встреч с человеческой болью. И когда всё это одним движением сводят к «разговорам за деньги», трудно оставаться невозмутимой.
Думаю, это знакомо людям самых разных профессий:
- «Что там у вас сложного?»
- «Этому любой может научиться».
- «Нашли за что деньги брать».
Что мы чувствуем в такие моменты?
Хочется объяснить? Доказать? Замолчать? Или ответить так, чтобы собеседник тоже почувствовал боль?
Даёт ли точность право на вторжение?
В описании той психоаналитика меня восхитили и дозированность ответа, и то, как она будто бы показала мужчине уязвимость, скрытую за его нападением.
Тогда я восприняла это как очень тонкий возврат человеку его агрессии через возможность увидеть, как она направлена и на него самого.
Но сейчас я думаю, что этичность такого ответа нельзя определить только по его красоте и точности.
Важно ещё, было ли у человека пространство отказаться от предложенного понимания, не согласиться с ним, сохранить свою границу.
Ведь интерпретация — это не только знание о другом. Это ещё и воздействие на него.
И чем точнее мы попадаем в уязвимое место, тем важнее становится вопрос: зачем мы туда идём?
Можно ли защитить себя без ответного удара?
Наверное, поэтому я и возвращаюсь к этой истории, хотя прочитала её больше десяти лет назад.
Мне хочется уметь отвечать на обесценивание, сохраняя одновременно достоинство и чувствительность.
Иногда для этого достаточно сказать:
«Вы можете не доверять психологии, но мне неприятно, когда мою работу называют шарлатанством».
Здесь я не объясняю человеку, почему он так себя ведёт. Не ищу его травму. Не использую профессиональное знание как преимущество.
Я просто обозначаю свою границу.
А иногда возникает возможность поговорить глубже — если у другого человека тоже появляется интерес к такому разговору.
Бережность или страх?
Это тот способ интерпретации, который я осваиваю много времени, но как будто не до конца чувствую себя в нём устойчиво.
Я боюсь направить внимание человека на ту боль, которая внутри него есть и которую он от себя скрывает.
И одновременно спрашиваю себя:
Где в этой осторожности моя бережность, а где — страх выдержать его реакцию и защитить себя?
Для меня здесь остаётся ещё один важный вопрос:
Как понять, что я сейчас хочу помочь человеку увидеть себя, а не просто хочу, чтобы он перестал меня ранить?
Возможно, именно ответ на него и отделяет интерпретацию как попытку понять другого от интерпретации как способа нанести точный ответный удар.
А где для вас проходит эта граница?